Сам отец, как консул Республики, приговорил сыновей к смерти. Римляне сочли этот поступок нормальным; таковы суровые нравы жителей будущего "Вечного Города", впервые осознавших себя хозяевами своей судьбы. Вскоре Брут пал в бою с монархическими сторонниками Тарквиния - но победа осталась за Римом, гибель консула не изменила политику Республики. Даже могучий этрусский царь Порсенна был изумлен упорным сопротивлением римлян и оставил их в покое.
В чем причина новой римской непобедимости? Ведь и раньше, при царях, и ныне, при Республике, римские легионы выигрывают отнюдь не каждое сражение; и у них бывают случаи паники, неповиновения бойцов командиру, столкновения между знатью и плебеями даже в военном походе. Но всегда находится группа людей, готовая действовать самоотверженно - и обычно большинство римлян следует их примеру, будь то на поле боя, в сходке на Форуме или на заседании сената. О чем говорит этот факт?
Прежде всего - о большой пестроте населения. В политической жизни Рима этой поры мы не видим отдельных ярких личностей - вроде Суллы или Цицерона. Зато заметны вожди отдельных родов и "землячеств", выражающие общую волю соплеменников. Каждая из таких групп замечательна племенной спайкой, решимостью не уступать первенство всем прочим - но в то же время сознанием того, что эти "прочие" суть дополнительные части единого целого, великого организма по имени Рим, чье процветание важнее интересов отдельной этнической группы. Поэтому, например, в бою римляне-сабины, заметив, что их соратники-латины ослабели или оробели, обычно стремятся сделать максимум возможного для общей победы, чтобы обойти своих соперников в состязании за славу и первенство в родном городе.
Эта новая римская движущая сила - соревновательный дух, мобилизующий все силы каждого индивида в общем деле - чужда и непонятна большинству соперников, чей социум либо давно достиг устойчивого равновесия (как у этрусков), либо необратимо распался на враждующие фракции (как у греков). Только "лишние люди" из числа соседей Рима готовы присоединиться к "новым людям" на берегах Тибра; буйный и суровый Рим охотно принимает в свое горнило всех, кто способен выдержать новый образ жизни. Одни приходят целыми родами и племенами (как сабины и этруски) и быстро вписываются в общий стиль: их старейшины сразу входят в число сенаторов, а через десяток лет такой вождь может стать и консулом. Другие (как греки) приходят поодиночке и неспособны образовать дружину единомышленников; такие личности незаметны на общем римском фоне, хотя приносимые ими культурные традиции и ремесленные навыки быстро распространяются в римской среде.
Гражданская жизнь римлян также протекает бурно: в борьбе "землячеств" и иных политических групп быстро созревают новые учреждения и законы молодой республики. Уже на восьмом году ее существования военная нужда заставила римлян учредить должность диктатора - временного верховного главнокомандующего, независимого от консулов, но не имеющего гражданских полномочий.
Еще через семь лет Рим будет впервые потрясен борьбой между плебеями и патрициями: их классовые противоречия, неразрешимые в рамках аристократической республики, будут сглажены введением института народных трибунов - выборных и лично неприкосновенных представителей плебейской массы, независимых от сената и не связанных земляческой традицией. Таков будет первый шаг на долгом пути к демократизации римской республики и одновременно - к слиянию всех временных группировок внутри Рима в единый римский этнос, которому особенности его биографии и внешнеполитической коньюктуры откроют путь к власти над Средиземноморьем.
Процесс включения все новых народов в исторический процесс идет и на Дальнем Востоке, где нет теплого Средиземного моря, облегчающего общение между жителями Иберии и Африки, Эллады и Финикии, Италии и Египта. Оттого многие этнические и социальные процессы протекают здесь иначе, и совсем иные плоды порождает порою тот же взлет человеческой мысли. Здесь не было астронома Набу-Риманни и геометра Пифагора - но был космолог Лао-цзы, не было вероучителя Заратуштры - но есть Конфуций. Здесь нет созвездия греческих полисов и Персидской империи, но есть уникальный симбиоз разноязычных этносов - наследников древней цивилизации Инь, осколков старого царства Чжоу.
Интересно выглядит политическая карта будущего Китая на рубеже VI-V веков до новой эры. Шесть пограничных воеводств (вэй-го) стальным кольцом окружили два десятка мелких древних княжеств (чжун-го), занимающих центральную часть долины Хуанхэ. В центре кипит политическая и научная мысль, рождаются социальные доктрины, здесь пишется история - но не здесь она делается. Только пограничные княжества могут расширять свою территорию и обогащать свой этнический состав; лишь они соперничают за роль лидера в китайском мире, и в этой чехарде проявляется все несходство шести могучих соперников.
Три северных княжества - Цинь, Цзинь и Ци - в полной мере чувствуют себя наследниками славной династии Чжоу (которая еще царствует, но давно уже не правит). Никто из северных правителей не дерзает пока принять царский титул "ван", то есть объявить себя избранником Неба. Напротив, из трех южных суверенов - Чу, Юэ, У - двое уже объявили себя "ванами". Дело здесь не в княжеском самомнении и даже не в размерах военных сил: это проявление этнических различий между северянами и южанами.
Северяне связаны со старым чжоуским миром не только культурной традицией, но и прямой этнической преемственностью, которая охватывает всю долину Хуанхэ. Напротив, южные княжества, прилегающие к реке Янцзы, населены новыми народами - недавними варварами, ворвавшимися в культурный мир Чжоу и занявшими в нем место, соответствующее их силе и отваге. Если вождь такого племени оказывается сильнее всех князей Поднебесной, то с какой стати ему числить себя ниже бессильного чжоуского царя?
В 500 году всем ясно, что гегемония достигается одним из двух способов. Княжество увеличивает свою военную мощь либо за счет союза с приграничными варварами и военно-технической реформы (вроде перехода от армии колесниц к лучной коннице), либо за счет более интенсивного использования мирных производительных сил. Второй путь труднее, но дает более прочные плоды; пример этого рода подал еще в VII веке выдающийся экономист и мыслитель, министр Гуань Чжун. Он впервые ввел в северо-восточном княжестве Ци элементы планового хозяйства: наряду с традиционным накоплением зерна в княжеских амбарах и раздачей его в неурожайные годы Гуань Чжун установил государственные монополии на производство соли и железа. Такое вмешательство правителя в стихийный процесс ремесленного производства на полвека обеспечило гегемонию княжества Ци; но затем первенство перешло в руки южных варваров с их нерастраченной воинственностью и племенной спайкой, а земля Ци погрязла в усобицах.
С тех пор гегемония переходит из рук в руки. Кто удержит ее? Кто первый сумеет соединить этническую сплоченность южан с административной хваткой северян? Разноплеменные южане соперничают в грабительских походах на слабеющий север, а северяне поглощены своими усобицами - здесь "век князей" сменяется "веком баронов". Магнаты свергают правителей, порою истребляя весь княжеский род; так произошло на земле Цзинь, которая раскладывается на уделы - Чжао, Хань, Вэй. Безродный узурпатор распоряжается на земле Ци. В северо-западном княжестве Цинь стоит загадочная тишина...
Несомненно, в этом распаде кроется зародыш будущего объединения: теперь, когда авторитет северных князей упал, их подданные готовы будут признать власть любого чужака, который даст им мир и безопасность. Но откуда придет объединитель? Из земли "наиболее просвещенных варваров" Чу? Или это будет новый восточный гегемон У? Или же проснется дремлющий дракон Цинь? Политическое будущее Поднебесной покрыто мраком...
А что же научная мысль Китая, как она реагирует на столь бурные социальные процессы? Со времен мудрого Гуань Чжуна прошло полтора века, и многое изменилось. Рациональный подход к социальным явлениям, сознательное вмешательство правителя в экономику государства - эти вещи стали привычными в Дальневосточной ойкумене, но эффект такого вмешательства почему-то снизился. Ясно уже, как уберечь крестьян от голода и вместе с тем увеличить налоговые поступления в казну - но совсем не ясно, как пресечь мятежи магнатов или как убедить воинов-северян не падать духом, видя, как в начале битвы первая шеренга бойцов-южан вдруг совершает самоубийство, принося себя в жертву богу войны... Кроме чисто экономических явлений, есть еще классовые и этнические процессы - они не поддаются столь простому управлению, их познание не под силу последователям Гуань Чжуна, и новый властитель дум Кун-цзы (Конфуций) преследует более скромные цели.
